четверг, 25 декабря 2014 г.

Признание грехов

Признание грехов

Уже под самый конец богатой на увлекательные и невероятные истории жизни, приближаясь к заветному трехзначному числу долголетия, он чувствовал, что скоро умрет, поддавшись смертельному недугу. Тусклый желтый свет от настольной лампы освещал его хмурое, изъеденное глубокими морщинами лицо, похожее на исписанную древнюю рукопись, хранящую мудрость бурных прожитых лет. С грустью в глазах он, о чем-то задумавшись, смотрел в кромешную темноту перед собой, уже ни на что надеясь. Самый ужасный страх – старость - настиг вопреки всем попыткам оттянуть неизбежное. Все тело ломило, боль стала привычным делом, обыденным чувством, с коим доживают все обреченные старики.
Однажды, продолжая лежать в отведенной для него комнате на одре болезни, сквозь тонкие стены он услышал, как близкие завели разговор. «Ему осталось совсем немного. Пора подумать о похоронах, - молвила третья по счету жена, которая была на четверть моложе. – Хотелось бы со всеми почестями, со священником отпеть. Я, как истинно верующая, считаю, что это для его блага». «Но ведь отец всегда скептически относился ко всем религиозным канонам, - возразила уже зрелая дочь, не соглашаясь с ровесницей-мачехой. – Я понимаю, что в наше время церковь снова обрела неимоверную силу в обществе, но вряд ли после всего написанного они согласятся».


При жизни Пожарский в церковь не ходил, все ее таинства ни во что не ставил и глумился над ними в непристойных выражениях во всех своих книгах. А вот клубы, стрип-бары и прочие злачные места посещал часто и охотно. Женщин он любил, как кот — валерьянку, тягчайшему библейскому пороку предавался с неимоверным удовольствием, как закоренелый развратник. Разменяв пятый десяток, он стал страшнейшим обжорой и пьяницей, что в иных случаях доставляло ему неприятности и проблемы со здоровьем. Также он был завзятый шулер и нечисто играл в Блэк Джек. По словам лекарей, нашему писателю, бывшему в преклонных годах да к тому же еще ведущему беспорядочный образ жизни, день ото дня становилось все хуже и хуже.
«Ты хочешь, чтобы его как собаку закопали в сырую землю без всяких почестей? - уже на повышенных тонах наступала жена, прикидывая сулящее наследство. – Сергей был великим человеком, заслужившим достойно покинуть мир земной». «Возможно, лишь через большие пожертвования,  - огорченно вздохнула дочь, – он ведь не захочет исповедоваться и приобщаться к святым тайнам, а ежели  умрет без покаяния, то ни одна церковь не станет его отпевать».
Как уже было сказано, Пожарский лежал в соседней комнате; между тем слух у многих больных бывает особенно чуток, и он расслышал все, что про него говорили. Он позвал их к себе и сказал: «Я не хочу, чтобы вы из-за меня тревожились. При жизни я столь часто гневил Бога, что если перед смертью я буду гневить его в течение часа, то прегрешения мои от того не умножатся и не уменьшатся. Посему призовите ко мне святой, праведной жизни батюшку, если только такие еще остались на свете, и предоставьте мне слово».
Хотя близкие ничего хорошего не ожидали от сумасбродной затеи, но все же послушно направились  в церковь и обратились с просьбою, чтобы какой-либо благочестивый и мудрый инок исповедал их отца и мужа. Им дали высшего сана старца святой и строгой жизни, начитанного от священного писания, человека весьма почтенного, пользовавшегося в церкви особым и превеликим уважением, и они повели его домой. Войдя в комнату, где лежал Пожарский, и, приблизившись к умирающему, представитель божий принялся ласково утешать его, а затем спросил, когда он в последний раз исповедовался.
Пожарский хоть и никогда толком по-настоящему не исповедовался, однако ж ответил ему так:
-Батюшка! Раз в месяц я уж непременно исповедуюсь, а иногда и чаще, но в последнее время я по болезни ни разу не исповедовался — так меня скрутило.
-Похвально, сын мой, поступай так и впредь. Раз так часто исповедуешься, стало быть, ничего особенного я от тебя не услышу и не о чем мне тебя особенно расспрашивать, - благосклонно ответил батюшка.
-Не скажи, честной отец. Сколько и как часто я бы ни исповедовался, не оставлял намерения принести покаяние во всех грехах, какие я только сумею припомнить, совершенных мною со дня моего рождения и по сей день. Прошу вас, батюшка, спрашивайте меня так подробно, как если бы я никогда в жизни не исповедовался. На мой недуг не обращайте внимания — я предпочитаю чем-либо досадить своей плоти, нежели, ублажая ее, содействовать погибели моей души, которую Искупитель спас, пролив пречистую кровь свою, - заумно возразил Пожарский, не уступая знатным клирикам в красноречии.
Такие речи пришлись по нраву батюшке, ибо он принял их за знак благонамеренности больного. Весьма одобрив таковое его умонастроение, он обратился к нему с вопросом, стоящим первым в строгой последовательности, предписанной церковью, не впал ли он в блуд, согрешив с какою-либо женщиной.
- Отец мой! Тут я стыжусь сказать вам правду — боюсь, как бы не впасть в грех тщеславия, - со вздохом начал Пожарский.
- Говори смело — сказать правду никогда не грех: как на исповеди, так и при любых других обстоятельствах.
- Ну, коли так, то я вам откроюсь: я такой же точно девственник, каким вышел из чрева моей матери, - не колеблясь, ответил писатель.
-Да благословит тебя Господь! — воскликнул батюшка. — Похвально это с твоей стороны! И заслуга твоя тем больше, что при желании тебе легче было бы жить иначе, нежели нам, а равно и всем, кто связан каким-нибудь обетом.
Затем духовник спросил, не прогневил ли Пожарский Бога чревоугодием. Тот же ему с тяжелым вздохом на это, стыдясь, ответил, что гневил, и притом многократно, ибо если уж говорить по чистой совести, то хотя он соблюдал в течение года все посты, соблюдаемые людьми Богобоязненными, и по крайней мере три дня в месяц сидел на хлебе и воде, однако ж воду он пил, в особенности — устав от долгой молитвы и от хождения по святым местам, с таким же точно наслаждением и удовольствием, с каким пьяницы пьют алкоголь. Частенько он соблазнялся гамбургером, а иной раз ему казалось, что он вкушает пищу с аппетитом, который, как ему кажется, не должны выказывать постящиеся в силу своей богобоязненности, а он именно так и постится.
- Сын мой! – ответил ему батюшка. -  Это все грехи не тяжкие, сродные человеку, особенно отягощать ими совесть не следует. Каждому человеку, сколько бы он ни был свят, яствие кажется особенно вкусным после долгого поста.
- Ах, отец мой, не утешайте меня! — воскликнул Пожарский. — Ведь вы же знаете не хуже меня, что все, что мы делаем для Бога, надлежит делать чистыми руками и без единого пятнышка на совести, а иначе мы берем на душу грех, прикрываясь поблажками.
- Ах, как меня радует направление твоих мыслей! – обрадовался батюшка. - Как приятно видеть человека с такой чистой, с такой доброй совестью! Скажи мне, однако ж: не впадал ли ты в грех сребролюбия, не стремился ли приобрести больше, чем тебе полагалось, не удерживал ли того, что тебе не подобало удерживать?
- Да будет вам ведомо, что отец мой оставил мне солидное наследство, я же, как скоро он преставился, большую часть пожертвовал на бедных. А дабы прокормиться самому и помогать тем, кто живет Христовым именем, до того как стал знаменитым писателем, немножко приторговывал разными вещами в своем магазине ради хлеба насущного, однако ж неукоснительно делил прибыль пополам: половину тратил на свои собственные нужды, половину отдавал божьим людям. И за это Господь мне так явно помогал, что дела мои шли все лучше и лучше.
- Добро! — одобрительно молвил батюшка. — Однако ж как часто ты гневался?
-Ох! — воскликнул Пожарский. — Надобно признаться, довольно-таки часто. Да и кто бы на моем месте сумел бы себя перебороть при виде того, как люди ежедневно чинят непотребства, не соблюдают заповедей господних и суда божьего не боятся? Несколько раз на дню говорил я себе, что лучше умереть, нежели жить и видеть юношей, помышляющих только о тщете земной, клянущихся и преступающих клятвы, шляющихся по кабакам и не бывающих в церкви, предпочитающих стезю мирскую стезе господней.
-Сын мой! – внимательно выслушав, воскликнул батюшка. - То гнев священный, и за него я на тебя епитимьи не наложу. Не было ли, однако ж, такого случая, когда бы гнев толкнул тебя на смертоубийство, подстрекнул оскорбить человека или же какую-либо другую обиду причинить?
- Горе мне, грешному! – неожиданно закричал Пожарский. - Ведь я же вас чту как святого, а вы такие вещи говорите! Да если б я только помыслил совершить одно из тех преступлений, которые вы перечислили, неужели вы думаете, что Всевышний тотчас не послал бы по мою душу? На такие вещи способны разбойники, лихие люди; я же всякий раз, когда мне приходилось с кем-либо из них сталкиваться, говорил: «Ступай! Бог тебе судья!»
- Благословение божие да пребудет с тобою, сын мой; поведай мне, однако ж, не лжесвидетельствовал ли ты, не злословил ли, не отбирал ли чужое добро?
- Так, ваше высокопреподобие, я злословил, — признался писатель. — Был у меня сосед, полный изверг, после выпитой рюмки избивавший свою жену. Однажды я грубо о нем отозвался в разговоре с ее родственниками — так жаль мне стало бедняжку: он, бывало, хватит лишнего — и давай колотить как боксерскую грушу.
- Добро! – снисходительно ответил батюшка. - Ты мне, однако ж, признался, что занимался торговлей. Так вот, не обманывал ли ты покупателей, как то водится за нечистыми на руку продавцами?
-Грешен, ваше высокопреподобие, — отвечал Пожарский, — вот только я не знаю, кого именно я обсчитал. Кто-то принес мне деньги за проданное белье, и я, не пересчитав, положил в кассу, а в конце месяца обнаружил на четыре сотни больше, чем должно было быть. Целый год, переживая, я хранил эти деньги в надежде возвратить покупателю, но покупатель исчез, и, в конце концов, я употребил их на богоугодные дела, пожертвовав церкви.
-Сумма незначительная, и ты распорядился ею разумно, - почесывая густую бороду, одобрительно кивал батюшка.
Помимо этого святой отец расспрашивал и о многом другом, а Пожарский на все отвечал в том же духе. Батюшка совсем уж было собрался отпустить ему все его прегрешения, как вдруг писатель обратился к нему с такими словами: «Ваше высокопреподобие! Я вам еще про один грех не сказал. Я припоминаю, что однажды в воскресенье затеял уборку с мытьем полов, — тем самым я выказал неуважение к воскресному дню».
-Сын мой, это пустяки! — молвил батюшка.
-Не скажите, — возразил Пожарский, — воскресный день должны особенно чтить, он установлен в память воскресения господа нашего Иисуса Христа.
-Не совершил ли ты какого-либо другого греха? – прослушав последние слова, продолжил батюшка.
- Как же, совершил, ваше высокопреподобие, — отвечал Пожарский. — Однажды, на воскресной молитве, по глупости напившись кваса в жаркий день, не выдержал и, выйдя, тайком справил нужду за стенами храма.
-Об этом не сокрушайся, сын мой, - усмехнулся батюшка. - Мы и то каждодневно так делаем, ЖКХ все никак не может починить сточные трубы в туалете, уже кому только не жаловались.
Подобных грешков у Пожарского набралось многое множество, а под конец он принялся вздыхать и горько плакать, вздохи же и плач он изображал отлично, вспоминая уроки актерского мастерства.
-Что с тобою, сын мой? – под громкое рыдание обеспокоенно спросил батюшка.
-Увы мне, ваше высокопреподобие! Есть еще один грех на моей душе, я в нем никогда не каялся, оттого что мне было очень стыдно. Стоит мне вспомнить о нем — и я, как видите, обливаюсь слезами, ибо я убежден, что Господь не простит его мне.
- Полно, сын мой, что ты говоришь? – сказал ему батюшка. - Если бы даже все грехи, до сих пор совершенные людьми, а равно и те, которые будут совершены до скончания века, совершил один человек, и человек тот каялся бы и сокрушался, как ты, то Господь по великому милосердию и человеколюбию своему охотно простил бы его — при условии, что тот ничего бы от него не утаил. Говори, не бойся. Я за тебя помолюсь.
Пожарский, однако ж, рыдал и не произносил ни слова, а батюшка, сам того не ведая, подыгрывал, уговаривал его. Долго рыдал Пожарский и наконец, доведя батюшку до томленья, с глубоким вздохом признался: «Отец мой! Коль вы обещали за меня помолиться, я вам скажу все. Знайте же, что в своей первой книге, я нелестно высказался в сторону церкви».
- Сын мой! И это тебе представляется великим грехом? Другие с утра до ночи богохульствуют, и Господь охотно их прощает, если только они раскаялись. Неужели же ты думаешь, что он не простит тебя? Не плачь, утешься! Можешь мне поверить, что если даже ты был бы одним из тех, кто распял его на кресте, все равно Он бы тебя простил — я вижу твое искреннее раскаяние, - этот батюшка, видимо, книг Пожарского в руках никогда не держал.
-Увы мне, отец мой! Что вы говорите! Однажды у меня был друг, если так можно это назвать, он тоже, как и вы, носил рясу и слушал мои бесконечные рассуждения о жизни, пока наконец бесследно не пропал. Говорят, что он вернулся к мирской жизни, поселившись в Амстердаме. Возможно, мои писания и именно то высказывание сломило его веру. Надеюсь, простит меня Господь.
Когда батюшка увидел, что Пожарскому больше сказать нечего, он отпустил ему грехи и благословил его, — он вполне поверил, что писатель говорил сущую правду, и признал его за святого человека. Да и кто бы не поверил исповеди умирающего?
-Сын мой, с божьей помощью ты скоро поправишься. Однако ж, если бы так случилось, что Господь призвал к себе твою чистую, готовую предстать перед ним душу, не рассудишь ли ты за благо, чтобы твое тело было погребено в нашей обители, при церковном кладбище?
- Да, ваше высокопреподобие, - ответил ему Пожарский, словно войдя в гипнотический транс. -  Лучшего места упокоения я и желать бы не мог: ведь вы обещали молиться за меня. Посему прошу вас: как скоро вы возвратитесь в священную вашу обитель, соблаговолите распорядиться, чтобы мне принесли самое пречистое тело Христово, которое вы каждое утро освящаете на престоле, ибо хотя я и сознаю, что недостоин, а все же надеюсь с вашего благословения причаститься. При жизни я немало нагрешил, а умереть хочу по-христиански.
Батюшка охотно согласился, одобрил его намерение и обещал, что все устроит.
Меж тем жена и дочь, обеспокоенные, как бы Пожарский не наговорил лишнего, расположились за стенкой, отделявшей их комнату, начали подслушивать и без труда уловили и уразумели все, о чем он рассказывал батюшке. Слушая его исповедь, они давились хохотом и говорили друг дружке: «Каков! Ни старость, ни болезнь, ни ужас близкой кончины — ничто не в состоянии исправить его ироничный нрав».
Некоторое время спустя Пожарский причастился, а когда ему стало совсем плохо — соборовался. Отошел он в мир иной вскоре после вечерни в тот самый день, когда он так чистосердечно покаялся в грехах. Посему жена, заранее позаботившись о торжественных похоронах — на его же деньги — и послав за монахами, чтобы они, как полагается, вечером отслужили панихиду, а утром отпели покойного, приготовила все, что для этого требуется. Исповедовавший усопшего батюшка, узнав об его кончине, переговорил с верховным и, колокольным звоном созвав всю братию на капитул, объявил, что, судя по тому, как Пожарский исповедовался, этот человек святой.
Также он выразил надежду, что Всемогущий через него множество явит чудес и что епархия примет его останки с превеликою честью и благоговением. Настоятель изъявил согласие.  Вечером они отправились в дом, где лежало тело Пожарского, и отслужили по нем длинную торжественную панихиду. Утром же, распевая заупокойные песнопения, с превеликою пышностью и торжественностью, сопровождаемые почти всеми жителями города, как мужского, так равно и женского пола, перенесли тело в церковь.
Когда же гроб поставили в церкви, батюшка начал рассказывать чудеса о покойном и об его житии, об его постничестве, девственности, простоте, чистосердечии, святости и между прочим сообщил, что Пожарский, обливаясь слезами, каялся как в самом тяжком своем грехе и как он, батюшка, насилу втолковал ему, что Господь этот грех простит, а затем, обратившись с укором к внимавшим ему, воскликнул: «А вы, окаянные, из-за какой-нибудь несчастной соломинки, попавшей вам под ноги, хулите Бога, матерь божью и весь чин ангельский!» Долго еще говорил он о непорочности и душевной чистоте усопшего писателя.
И вскоре своею проповедью, которую прихожане приняли на веру, внушил им такое благоговение к покойному, что по окончании службы началась неописуемая давка. Все бросились прикасаться к рукам и ногам усопшего, разорвали на нем одежду, и кому достался клочок ее, тот почитал себя за счастливца. Пришлось на день оставить гроб в церкви, дабы все могли прийти и улицезреть покойного. Когда же настала ночь, его с подобающими почестями похоронили в склепе, в мраморной гробнице, а на другой день к гробнице начал притекать народ. Все ставили свечи, молились, давали обеты. И так быстро разнеслась молва о святости новопреставленного, так его начали чтить, что почти не осталось человека, который в беде обращался бы к другому святому, а не к нему, цитируя строки из его великой книги - «Так рассказывал Пожарский». И назвали его и зовут до сих пор «святой Сергий» и утверждают, что Господь через него явил уже много чудес и продолжает ежедневно являть их всем, кто с верою прибегает к нему.
Так жил, умер и был, как настоящий пиарщик и ироничный писатель, причислен к лику святых и удостоен вечной памяти Сергей Пожарский, чьи книги обошли по популярности Библию и Дон Кихота, о чем он мечтал всю свою грешную жизнь…

Комментариев нет:

Отправить комментарий